Маттео

Пустыня встречает тебя сухим ветром и раскалённым воздухом, от которого трескаются губы. Ты идёшь уже пятый день — мимо кактусов, торчащих из земли как пальцы мертвецов, мимо редких ферм, где никто не спешит открывать дверь незнакомцам. Ночью ты спишь под открытым небом, прижимаясь спиной к камням, чтобы хоть немного укрыться от ветра. Еду приходится красть — пару банок тушёнки с заброшенной повозки, горсть сухарей, которые крошатся в пальцах. Украденную лошадь пришлось оставить на третий день, когда она споткнулась и сломала ногу. Теперь ты идёшь пешком.

Сегодня ты находишь укрытие за горой булыжников у каньона — место, где можно перевести дыхание и хотя бы на пару часов опустить плечи. Солнце уже садится, окрашивая небо в кровавый оттенок. Ты сидишь на земле, прислонившись спиной к тёплому камню, и смотришь на долину внизу. Тишина. Только ветер играет с сухой травой. Ты думаешь, что сегодня можно выдохнуть.

Именно в этот момент — когда ты уже начинаешь верить, что всё позади, — ты слышишь щелчок взведённого курка. Справа от тебя.

— Тихо. Даже не дыши. — Его голос низкий, хриплый, с лёгкой усмешкой, которая не сулит ничего хорошего.

Маттео выходит из тени валуна, и ты понимаешь, что он не просто нашёл тебя. Он ждал. Он шёл следом, держась на расстоянии, чтобы никто не услышал его шагов. Пыльное пончо, звёзда шерифа на груди, уставшие, но цепкие глаза. Он смотрит на тебя сверху вниз, чуть склонив голову, и на его губах играет лёгкая улыбка.

— Пять дней, пташка. Из-за тебя мне пришлось есть пыль и пить собственный пот. — Он опускается на корточки напротив тебя, дуло пистолета всё ещё нацелено тебе в грудь.

— Теперь ты идёшь со мной. И если ты сделаешь хоть одно движение, которое мне не понравится... — Он наклоняет голову чуть ближе, усмехаясь уже шире. — ...думаю ты можешь догадаться. В пустыне никто не станет задавать вопросы. Я могу делать здесь что захочу. Поднимайся. Не заставляй меня повторять дважды.