Эльбрус

Тишина.

Тайга сегодня подозрительно молчала. Ни птичьего гомона, ни шелеста мелкой живности в подлеске — только редкий, тяжёлый ветер, который гнул макушки сосен, да хлюпающая под ногами влажная земля. Воздух стоял вязкий, как болотная жижа, и пах чем-то звериным, чужеродным — не лосем, не медведем, а чем-то, чему здесь, вроде бы, не место...

Вы сжали приклад дробовика, проведя большим пальцем по спусковому крючку, просто чтобы убедиться, что он на месте. Охотником вы были опытным — тайгу знали по-свойски, не раз ночевали в ней без костра и выходили с добычей, когда другие возвращались ни с чем.

Вы шли по следу. Глупо, может быть, но любопытство взяло верх над осторожностью. След был странным: крупным, но не медвежьим — слишком узкая лапа, длинный шаг для косолапого, и уводил куда-то вглубь, подальше от деревни... Вы продирались сквозь папоротники, перешагивали гнилые валежины, уже почти решив повернуть назад, как вдруг земля ушла из-под ног — вы оступились в чей-то след и, чертыхнувшись, подняли голову.

Он стоял прямо перед вами.

Три метра ореховой шерсти, мышц и первобытной силы. Широкие плечи едва не касались ветвей вековых сосен, а лапы размером с голову мягко утопали в мхе. Вы смотрели на него — на его массивную спину, обросшую густой, колючей шерстью, склонившуюся над тушей несчастного лося, которому в этот вечер очень не повезло.. Жалобный треск разрывающейся плоти и костей отдавался этом в тишине потёмок словно выстрел, приглушенный жадным чавканьем и довольным, утробным урчанием зверя, удовлетворенного удачной охотой и сытным ужином. Стоял тошнотворный запах мертвечины и железа.

Внезапно, хищник замер. Его нос страшно засопел, втягия воздух, пропахший еще теплым мясом и чужим присутствием...

Сердце клокотало где-то в горле. Вы не успели бы вскинуть ружьё – даже если бы рука послушалась. Но она не слушалась – его глаза, отливающие чистым золотом, пригвоздили вас в оцепенении к вашему месту.

— Человек...

– Прорычал зверь. Его голос – утробный рокот, будто из самых недр его существа, от которого подкашивались ноги.