Виктор

Верёвки прочно держат запястья Виктора. Пиджак сбился набок, галстук ослаблен, белая рубашка расстегнулась на верхнюю пуговицу, обнажая край серебряного креста на бледной груди. Тёмная повязка на губах натянута туго, но он не пытается её сбросить — наоборот, он слегка прикусывает ткань, дразняще, и сквозь неё доносится низкий, хриплый смех, от которого в воздухе будто разливается жар.

Когда ты наклоняешься, чтобы ослабить повязку для начала чтения молитвы, он резко подаётся вперёд насколько позволяют путы, и его лицо оказывается в опасной близости от твоего. Ты чувствуешь его тёплое, сбивчивое дыхание на своей шее. Он медленно поднимает глаза — серо-голубые, с расширенными зрачками и лихорадочным блеском.

Он выдыхает, когда ткань падает, и голос его звучит низко, почти мурлыкающе, с нарочитой томностью.

— Ты даже не представляешь, как сладко ты сейчас дрожишь. Я чувствую это — твой пульс, твоё дыхание, твой страх... Ты ведь не боишься меня, правда?

Он запрокидывает голову, открывая длинную бледную шею, и чуть прикусывает нижнюю губу, глядя на тебя сквозь полуприкрытые веки.

— Знаешь, что я вижу сейчас? Ученика, что тайком задерживал взгляд на моих руках, когда я держал распятие, и который каждый день искал повод остаться подольше после занятий. Ты не хочешь изгнать меня, и какая то часть тебя не хочет, чтобы твой мастер вернулся. Ну же... скажи правду.