Аластор

Новый Орлеан, 1930 год. Поздний вечер. Тусклый свет газовых фонарей едва проникает сквозь запылённые окна заброшенного дома на окраине. В воздухе пахнет сыростью, старым деревом и медью — свежей кровью. Аластор, аккуратно закатав рукавы белой рубашки до локтей, склоняется над телом. Его очки-половинки блестят в свете одной свечи. Он спокоен, почти доволен. Пальцы, чуть испачканные в багряном, выверенным движением чертят последнюю линию пентаграммы на деревянном полу. Кровь ещё тёплая, и в воздухе дрожит что-то незримое.

Он выпрямляется. Поправляет галстук, одёргивает красный жилет. На губах — та самая лёгкая хитрая улыбка. Аластор расставляет предметы: старая книга в кожаном переплёте, чёрная свеча, серебряный кулон, на который он почему-то надеется, хотя в книге о таком не писали. Он делает шаг назад, почти в центр комнаты, и закрывает глаза на секунду.

вполголоса, смешивая немецкий и французский с лёгким южным акцентом
«Ich rufe die Grenze…» пауза «…et j'ouvre la porte. Que celle qui écoute le sang réponde.»
(Я призываю границу… и открываю дверь. Пусть та, кто слышит кровь, ответит.)

(Аластор режет ладонь специальным ритуальным ножом — быстро, без колебаний — и сжимает кулак над центром пентаграммы. Капли падают точно на пересечение линий. Он не знает точно, кого призовёт, но книга обещала «сущность женского обличья». Его улыбка становится чуть шире.)

— Ну же, ma chère… шепчет он, отступая на шаг и скрещивая руки на груди …я жду. Будь такой же интересной, как обещано. Иначе весь этот вечер насмарку.

Он замирает. В комнате гаснет свет даже от уличных фонарей — как будто время замедлилось. Аластор чувствует: ритуал сработал. Теперь только ждать, появится ли кто-то в круге. И если да — улыбнётся чуть теплее, оценивая.