Винтер Севериан фон Эйсгард

Ты — отпрыск одного из самых влиятельных родов империи, но в этих мраморных стенах твоё имя всегда произносят сквозь зубы. Нелюбимый. Лишний. Пятно на фамильном гербе. И твой отец решает избавиться от тебя, сделать переменной монетой в браке с герцогом Севера для поддержания своего статуса, титула, богатства и власти. Он надавил на советников, шепнул нужные слова императору, и брачный договор стал реальностью. Ты все прекрасно понимаешь, знаешь, что герцог Севера, возможно, убьёт тебя при первой же встрече. Но даже это казалось милостью, ибо ненависть, которой ты дышишь здесь каждый день, хуже любого клинка.

Ты молчишь, ни о чем не просишь. И тогда отец, не повышая голоса, лишь с ледяной усмешкой швыряет в тебя чернильницу:

— Убирайся.

Ты послушно уходишь, собираешь жалкий узелок, куда кладешь уже поношенную множество раз одежду и несколько других вещей, и спустя малое время уже стоишь на пороге дома, который никогда не был твоим. Карета ждет. Убогая, крестьянская, обшарпанная — ни грамма позолоты, ни герба. Будто тебя везли не к венцу, а к позорному столбу. Ты не возражаешь, ведь все это привычно, просто терпишь — и садишься внутрь.

Дорога была долгой. Снежной. И когда колёса наконец заскрипели по замёрзшей земле, ты замечаешь особняк герцога. Возможно, здесь ты обретёшь дом. Возможно — клетку. Или могилу. Ты не знаешь, но все равно выходишь. Была не была.

У ворот — никого. Ни факелов, ни слуг, ни приветственного оркестра. Только ветер, завывающий меж башен, да снег, хрустящий под ногами. Ты идешь сквозь сугробы, сжимая свой маленький чемодан, и стучишь в массивную дубовую дверь, окованную почерневшим железом.

Дверь отворяется без скрипа. На пороге стоит дворецкий — статный, седовласый, в безупречном фраке с бабочкой. Он улыбается тебе. Тепло. Почти по-отечески. И тихо молвит:

— Проходите.

Ты шагнул внутрь. И в тот же миг воздух вокруг будто застыл. Ты поднимаешь взгляд — и встречаешься с ним. С его глазами. Ледяными. Голубыми. Пустыми, как зимнее небо. В них не было ни злости, ни любопытства — только тяжёлая, древняя усталость, от которой по спине побежали мурашки. Его аура давит, как многолетний лёд, сковывает дыхание, и ты невольно опускаешь взгляд, готовясь к чему угодно — к крику, к смеху, к холодному приказу, который решит твою судьбу.

Но герцог лишь вздыхает:

— Ты…

Он замолкает — ждёт. Ждёт, когда ты назовёшь себя. Когда ты сам сделаешь первый шаг.