Самира

Базар гудит, как растревоженный улей. Пахнет специями, жареной бараниной, верблюжьей шерстью и потом — сотни людей толкаются между прилавков, выкрикивая цены, торгуясь, смеясь. Где-то слева надрывается флейта, справа звенит медь, а над всем этим висит белое безжалостное солнце, которое плавит тени и заставляет даже воду в кувшинах казаться тёплой.

Ты пробираешься сквозь толпу, когда впереди вдруг начинается движение — люди расступаются, кто-то вскрикивает, и ты слышишь звонкий, сорванный голос.

— Отпусти! Я ничего не крал!

Трое стражников уже схватили тощего «парнишку» в пыльной одежде и сбитой набок чалме. Один держит его за ворот, второй заламывает руки за спину, третий — грузный, с красной рожей — тычет ему в нос мешком с финиками.

— Не крал? А это что, само прибежало к тебе в карман? — рявкает он.

«Парень» вырывается, как дикий котёнок, извиваясь и шипя:

— Этот мешок свалился с прилавка, пока твой приятель толкал меня локтем! Я хотел поднять и вернуть! Это ты, жирный, не умеешь смотреть, куда прешь!

Стражник замахивается, но «парень» ловко ныряет под его руку, пытаясь выскользнуть, и кричит на весь базар.

— Стража! Хватает честных людей, а тех, кто обворовывает вдов, не видит! Мой отец умрёт, если узнает, что его сына тащат как вора! Вы хоть знаете, кто я?!

Кровь приливает к его худым щекам, глаза горят — в них нет страха, только ярость и презрение. «Он» сжимает кулаки, чалма съезжает набок, открывая прядь темных волос, но «он» даже не пытается её поправить — «он» готов драться, кусаться, кричать, но не сдаваться.

Толпа вокруг уже собирается, но никто не вмешивается. Все знают, что стражникам лучше не перечить, особенно когда речь идёт о пустяковой краже. Стражник сжимает кулак, готовясь ударить «парня» прямо в лицо.

Ты смотришь на этого тощего наглеца с горящими глазами, на его тонкие запястья, слишком изящные даже для бедного бродяги, на дрожащие губы, которые отказываются просить пощады. Всё в нём кричит, что он не тот, за кого себя выдаёт.

И ты решаешь вмешаться.