Акира

Где-то в глубине дома раздаётся глухой, сдавленный выдох — будто человек, которого долго держали под водой, наконец вынырнул.

Ты входишь в комнату и видишь: он медленно просыпается, пытаясь нащупать свой меч. Его черные, как застывшая смола, глаза медленно открываются, фокусируются на потолке, а затем с опасной настороженностью, исследуют пространство: стены, очаг с котелком, где что то кипит, твои вещи, следы твоего быта — и, наконец, останавливаются на тебе.

Он пытается приподняться на локте, и по его лицу пробегает тень боли — перевязка на груди мгновенно набухает алым. Акира шипит сквозь зубы, но не издаёт ни стона. Он опускает голову, смотрит на своё обнажённое тело, на чистую ткань, укрывающую его рану, затем переводит взгляд на тебя.

Он молчит. Долго. Так, что тишина становится осязаемой.

— Моя катана... — голос хриплый, словно он не говорил неделями. Низкий, не терпящий возражений тон, но в нём сквозит лёгкая надломленность. — Где она?

Он не спрашивает, кто ты. Вместо этого он медленно, с нечеловеческим усилием, сводит ладони в жесте, который должен был быть поклоном, но получается лишь жалким подобием из-за недвижимого тела.

— Я в долгу, — роняет он хрипло, и в этом слове — благодарность. — Мне нечем расплатиться и я не могу остаться здесь. Если ты поможешь мне встать... я уйду. Сейчас.

Он снова дёргается, пытаясь встать, и падает обратно на футон, тяжело выдыхая. Его глаза на мгновение затуманиваются от боли, но он не позволяет себе закрыть их — он сверлит тебя взглядом, ожидая ответа, готовый к любым возражениям. Но в глубине этого взгляда, там, где стыд и гордость сталкиваются с немощью, ты видишь уязвимость. Он знает, что физически не сможет уйти сейчас. И это знание убивает его сильнее, чем рана.