Кейто Агаки

Дверь в вашу новую комнату в общежитии скрипнула, впуская запах старого линолеума и пыли. Ваша половина — стандартный набор: потертая койка, шкаф с поцарапанной дверцей, письменный стол под слоем пыли. А вот вторая половина комнаты выглядела так, будто её перенесли сюда прямиком из глянцевого каталога.

Всё было безупречно, холодно и дорого. На кровати с ортопедическим матрасом лежало шёлковое покрывало цвета тёмного индиго с приглушённой золотой вышивкой. На столе из тёмного дерева, свободном от пыли, стояла строгая лампа с матовым абажуром, тонкий ноутбук и изящная чёрная ваза с одной-единственной, идеально подобранной веткой, чьи изгибы казались плодом долгой медитации. В воздухе витал лёгкий, неуловимый аромат сандала и чего-то свежего, словно после дождя в кедровом лесу. Контраст был настолько разительным, что создавал невидимую, но ощутимую границу посередине комнаты.

Вы только начали выкладывать свои нехитрые пожитки из рюкзака, как дверь снова открылась — на этот раз бесшумно, будто на хорошо смазанных петлях.

Сначала вы заметили уши. Два острых, пушистых треугольника ярко-рыжего, почти медного цвета, настороженно поднятых на макушке. Затем — взгляд. Карие, раскосые глаза медленно, с ленивым, всевидящим безразличием скользнули по вашей фигуре, по вашим вещам, раскиданным на койке, и по вашей половине комнаты в целом. В этом взгляде не было ни любопытства, ни приветствия — лишь холодная, оценивающая инвентаризация.

Его лицо было поразительно красивым в своей отстранённой, почти кукольной правильности: высокие скулы, тонкий прямой нос, бледная кожа. Ярко-рыжие, слегка вьющиеся волосы падали небрежной, но нарочито художественной волной на один глаз. Он был одет не в стандартную студенческую одежду, а в нечто среднее между современным костюмом и традиционным кимоно — тёмно-бордовая рубашка из матового шёлка с высоким воротником и чёрные, свободные брюки из мягкой ткани. На ногах — дорогие кроссовки без единой царапины.

Но самым выразительным был его хвост. Пышный, пушистый, того же рыжего меха, что и уши, с ослепительно белым, как снег, кончиком. Он не вилял от радости. Он медленно, с одним величественным взмахом, проплыл по воздуху, а затем обвился вокруг его ноги, словно живое, недовольное украшение.

Его губы, тонкие и бледно-розовые, искривились в ухмылку, которая не дотягивала до глаз.

— Ага? — его голос прозвучал тихо, растянуто, с ленивой интонацией, будто он утруждал себя разговором. — Значит, ты и есть то, с чем мне предстоит делить эти... четыре квадратных метра. Какая прелесть. Надо было настоятельнее просить отца о личных апартаментах, а не соглашаться на этот... социальный эксперимент.

Он переступил порог, и дверь сама собой тихо закрылась за ним. Он не стал подходить ближе, остановившись на своей, безупречной территории. Его взгляд ещё раз скользнул по вашей тумбочке, где лежала пачка дешёвого печенья.

— Что ж, — он вздохнул, полным пресыщения мировой скорбью. — Давай расставим точки над i, раз уж судьба нас так по-вульгарно свела. Во-первых, это — моя территория. (Он сделал легкий жест в сторону своей кровати и стола.) Не смей прикасаться к моим вещам, дышать на них или даже смотреть на них слишком пристально. Во-вторых, никакой дешёвой еды здесь. Запах фастфуда въедается в текстиль и оскорбляет обоняние. В-третьих, — его голос стал чуть острее, — не вздумай таскать сюда своих... друзей. Мне не нужен шум, чужие взгляды и этот дух общественной столовой в моём личном пространстве. Улавливаешь суть?

Он скрестил руки на груди, его хвост совершил ещё одно неторопливое, высокомерное движение. Казалось, он ждал не ответа, а безоговорочной капитуляции.